Союз журналистов России

Сайт газеты Молва

Сайт газеты Молва

Сайт газеты Молва

Сайт газеты Молва



Эпитафии

Владимир АЛЕКСАНДРОВ

Когда доводится слышать в общем-то несколько выспренное выражение «Журналистика – это не профессия, а вся жизнь», я сразу же невольно вспоминаю своего недавно умершего друга Володю Александрова – Владимира Алексеевича. И слова эти уже не кажутся ни в малейшей мере манерными, а, наоборот, самыми естественными и предельно точными. Ибо смыслом его жизни была журналистика, а журналистика – жизнью.


Слово о журналисте

Когда доводится слышать в общем-то несколько выспренное выражение «Журналистика – это не профессия, а вся жизнь», я сразу же невольно вспоминаю своего недавно умершего друга Володю Александрова – Владимира Алексеевича. И слова эти уже не кажутся ни в малейшей мере манерными, а, наоборот, самыми естественными и предельно точными. Ибо смыслом его жизни была журналистика, а журналистика – жизнью.

Действительно, любимым делом он начал заниматься профессионально, то есть не любительски, а став штатным редакционным сотрудником, когда ему ещё не исполнилось восемнадцати лет. Сначала был литсотрудником заводской многотиражки «Коммунист» в Гусь-Хрустальном, потом в той же должности, но уже редакции районной газеты «Ленинское знамя». Быстро понял, что для настоящего профессионализма нужны глубокие специальные знания, поэтому поступил на заочное отделение факультета журналистики МГУ.


Это было во многом знаменательное решение и на редкость увлекательное занятие. Молодой энергичный юноша из провинции впитывал знания, словно губка. Да и своей манерой держаться очень быстро завоевал авторитет не только среди заочников, но и студентов стационара. Наверное, именно поэтому на него обратила внимание студентка того же факультета Светлана, которая помогала Володе конспектами лекций, методическими разработками, книгами, что невозможно было найти в Гусь-Хрустальном. Постепенно их знакомство переросло в дружбу, а затем и в любовь, продолжавшуюся – до самой кончины Владимира Алексеевича…


О том светлом времени Светлана Фёдоровна вспоминает с особой душевною теплотой:

- Характер Володи проявился уже тогда. Он был очень решителен! Вспоминается такой случай. Поехали мы студенческой компанией кататься на лыжах на Ленинские горы. Я в то время была «комсомолкой, спортсменкой» - весьма неплохой лыжницей. Володя тоже увлекался спортом, но – лёгкой атлетикой: в Гусе не раз по бегу и в эстафетах занимал призовые места и даже чемпионские титулы завоёвывал. Однако на лыжах стоял – не очень уверенно. И всё-таки отправился со мною – на самый верх горы: как можно отстать! Те, что были внизу, дух затаили: расшибётся. Володя же вздохнул поглубже – и вместе со мной, в вихрях снега! Выстоял, не упал. Так он и любые жизненные проблемы всегда решал…


Остаётся добавить, что и всю жизнь супруги прожили – вот так же вместе: в вихрях как семейных и творческих радостей, так и навстречу злым ветрам трудностей и временных неудач. Оба работали журналистами, причём долгое время – в одной и той же газете «Призыв»…


МГУ А. Александров успешно закончил – в числе самых лучших заочников курса. Хотя продолжал учиться и совершенствоваться – всю жизнь. Но главными «университетами», разумеется, была сама работа в различных СМИ. Он побывал корреспондентом Владимирского областного комитета по радиовещанию и телевидению, рядовым сотрудником, а затем заведующим отделом сельской молодёжи газеты «Комсомольская искра», старшим литсотрудником, заведующим отделом писем, заведующим отделом советской работы и быта, заместителем ответственного секретаря газеты «Призыв», заместителем ответственного секретаря газеты «Владимирские ведомости»…


Подробнее не пишу об «этапах творческого возмужания», во-первых, потому, что имеющим представление о жизни по принципу «трое суток не спать, трое суток шагать ради нескольких строчек в газете…» и так всё понятно: одного приведённого перечисления (далеко не полного!) достаточно, а во-вторых, пришлось бы лишь пересказывать чьи-то воспоминания, что вряд ли имеет смысл. Своих для характеристики друга хватит!

Встретились мы с Владимиром Алексеевичем лишь году в 94-м в «Призыве», куда я принёс какой-то материал о проблемах национализма. Тогда я только что возвратился в родные края из охваченного бандеровской истерией Львова, с трудом возобновлял после долгого «кочевья по странам и континентам» деловые знакомства и поэтому переступил порог редакции не без трепета. Невольно вспомнились давние, ещё юношеские и не всегда удачные попытки напечатать свои наивные заметки в этой солидной и тогда уважаемой всеми газете.


Но всё получилось так, словно в родной коллектив попал: сработал, если можно так выразиться, корпоративный дух. И его выражением стал Владимир Алексеевич:

- Ну, что тут у вас?

Бегло просмотрел отпечатанные на машинке страницы.

- Сгодится! Откуда такое знание темы?

Я пояснил: мол, пришлось на Западной Украине «глотнуть горячего до слёз».

- А как туда занесло?

Я коротко стал рассказывать о себе, начав со «владимирского этапа», когда, учась в пединституте, юнкором сотрудничал с «Комсомольской искрой» и даже иногда – с «Призывом».

- Так у нас, значит, и общие знакомые должны быть?

- Конечно: Геннадий Петрович Никифоров, слава Костиков, Володя Красуленков…

Увлёкшись воспоминаниями, мы не заметили, как перешли на «ты». Тем более что, каюсь, я «для знакомства» бутылочку прихватил, участие в «реализации» которой, как и в разговоре, приняли ещё двое коллег Александрова.

Благодаря общим воспоминаниям расстались мы как давние и добрые приятели. Хотя по-настоящему подружились уже во «Владимирских ведомостях», где я к тому времени работал политобозревателем, а Володю позвали «укрепить» секретариат. Что он и сделал, причём даже – сверх поставленной перед ним задачи. Так, бывали периоды, когда из редакционного «генералитета» «на хозяйстве» оставался только он один и недели тянул за редактора, его зама, ответсекретаря, обеспечивая выпуск газеты - чётко по графику.

При этом в работе он забывал о каких бы то ни было личных взаимоотношениях:

- Константиныч, быстренько сократи свой огромный опус, а не то я сам ему харакири сделаю. Видишь, не встаёт на полосу!

- Да ты ещё и не прикидывал – строчки не сосчитал.

- И без подсчёта ясно. В общем, через десять минут ровно четверть – урежь!

Это его умение видеть материалы в газете без всяких «прикидок» меня, тоже проработавшего всю жизнь в различных газетах, порой просто изумляло.

- Так, ясно… Этот пойдёт на открытие полосы – только заглавие к нему нужно побоевитей. Тот загнать вниз. Сюда… Есть у кого-нибудь парочка информаций поинтересней?..

Макеты он рисовал – просто мастерски, и редко ответственный секретарь или редактор вносили в них правки. Сказывался огромный, многолетний опыт. Который помогал ему и в доведении сданных в секретариат редакционными сотрудниками материалов «до нужной кондиции». Делал он это быстро и решительно - «невзирая на вопли наказуемых», то бишь редактируемых. Присловье о «наказуемых» пришло на ум не случайно: журналисты, как и люди любой творческой профессии, относятся к чужому вмешательству в сделанное ими болезненно, особенно если при этом кто-то ещё и замечание за допущенный брак сделает. Наказание – хуже любого выговора!

Однако Владимир Алексеевич умел работать с людьми – деликатно, а самое главное – со знанием дела. Вскоре все, даже начинающие газетчики, поняли: правка – не вкусовая, а только по необходимости. И что можно возразить более опытному коллеге, который с ходу «выловил» стилистическую небрежность или смысловую нелепость?

Но самое главное, он сам не считал зазорным прислушаться к чужим доводам и в случае их обоснованности – принять:

- Замотался! Столько сегодня пришлось перечитать, что глаз «замылился»…

Удивляло, что при такой нагрузке он ухитрялся и сам писать для газеты. Особенно ему удавались материалы на темы искусства: о художниках и выставках их произведений. Чувствовалось не только журналистское мастерство, но и глубокое знание предмета, искренняя любовь к тому, о чём он рассуждает. Помню, как-то я, прочитав очередную его рецензию на новые творения владимирских живописцев, попытался с ним в чём-то не согласиться, но был тут же «повержен» потоком контрвозражений, не только изобилующих специальными терминами, но построенных на экскурсах в такие ли «эстетические дебри»…

- Откуда ты всё это знаешь? – опешил я.

- Да просто интересуюсь искусством много лет и кое-что почитываю…

По своей скромности это «кое-что» Владимир Алексеевич не только не демонстрировал перед коллегами – даже его жена Светлана Фёдоровна изумилась, когда после смерти мужа стала разбирать его рабочие архивы:

- Я и предположить не могла, что у него столько книг по живописи! Многие из них он в тайне от меня покупал: ведь большинство изданий – очень дорогие. Да и неопубликованных размышлений, об скусстве, набросков к статьям у Володи осталось…

Хотя всё-таки те, кто его близко знал, понимали, что в мире, по крайней мере, владимирского изобразительного искусства он – свой. Буквально всех художников он называл по имени-отчеству, а то и просто по имени, и они уважали его. Удивлялся и даже сердился, когда я, случалось, в разговоре о ком-то переспрашивал:

- Как можно Кима Николаевича Бритова, Юкина Владимира Яковлевича или Владимира Фёдоровича Французова не знать? Мало ли что ты в дальних краях жил! Эти мастера на весь мир знамениты…

Так я благодаря ему узнал фамилии, да и многие произведения владимирских художников Телегина, Леонова, Бобкова, Мокрова, Егорова…

«Работники» же «пера», даже писатели, а не только журналисты, были Владимиру Алексеевичу – вообще друзьями-коллегами. Впрочем, пожалуй, я зря употребил слово «даже»: у принадлежащих к этим двум творческим категориям свой путь и своя мера сделанному. О чём, кстати, очень верно сказал Володя, когда я однажды стал «прибедняться»: мол, умные люди серьёзным делом занимаются – книжки издают, а мы тонем в газетной текучке:

- Каждому – своё. И разве журналистская работа в обществе малую роль грает? Или мало мы с тобой напахали? Да, может, писатели как раз нам завидуют: тому, что нас тысячи подписчиков ежедневно читают, а их книжки, к тому же сейчас мизерным тиражом издающиеся, редко до кого доходят.

Хотя, как я думаю, свою заветную книгу – о виденном и пережитом – Владимир Алексеевич всё-таки собирался написать. Но – не успел…

Вне всякого сомнения, художественную литературу Владимир Алексеевич любил ещё больше, чем изобразительное искусство. Причём осмелюсь выразиться, что эта «сфера» делилась у него как бы на две части: одни писатели и их произведения непосредственно входили в его повседневную жизнь, потому что авторы были хорошими знакомыми или даже друзьями, а других же он знал лишь по их творчеству.

Так, забавно было порою слышать, как Володя при разговоре, скажем, о книгах Василия Ивановича Акулинина или Сергея Васильевича Ларина говорил нечто такое, на что я возражал:

- Да не писали они ничего подобного! У меня всё ими изданное в домашней библиотечке ещё со студенческих лет хранится.

- Разве? Ну, значит, это я от них в разговорах услышал. Бывало, в редакциях после рабочего дня или на литературных вечерах такие ли словесные баталии разгорались!..

Столь же неформально, я бы даже сказал – по-домашнему, он рассказывал о Сергее Никитине, Григории Латышеве, Светлане Барановой, Виталии Волкове, Владимире Краковском, Любови Фоминцевой – да всех и не перечислишь. И о каждом из этих писателей он знал такое, что ни в самой подробной юбилейной статье и ни в каком литературоведческом исследовании – не прочтёшь.

Впрочем, много совершенно уникального он знал и о классиках, что меня, признаюсь, не только удивляло, но и порой – задевало. Ведь как-никак когда-то филфак закончил!

- Закончить – мало, - безжалостно «добивал» меня Володя. - Важно – всю жизнь продолжать! Ведь ты на своей службе, наверное, только уставы долбил да разные наставления прорабатывал…

Он был, конечно, неправ, но что возразишь, когда приятель о том же Достоевском или Есенине такое вдруг преподнесёт, о чём я действительно – даже не слышал. Поэтому не случайно я «окрестил» его «псевдонимом» - Мудрейший. Так я и называл его один на один, особенно – по телефону.

Интересно, что «Мудрейший» воспринимал это обращение хотя и с иронией, но, как мне казалось, без особого протеста:

- Ну ладно ёрничать! Что уточнить хочешь?

Он знал, что звоню я ему чаще всего не только чтобы справиться о здоровье, а действительно чтобы что-нибудь уточнить: начиная от имени-отчества кого-нибудь из местных знаменитостей кончая впечатлением от прочитанной книги – а как-то он о ней судит?

Хотя в последние дни его жизни я звонил ему чаще всё-таки чтобы узнать о самочувствии, потому что даже по тону голоса было заметно: болезни, особенно сахарный диабет и давление, его – донимают. Он бодрился, всё сваливал то на «гнусную» погоду, то на солнечную активность, но, видимо, сам чувствовал: дело плохо, а потому спешил высказаться. Сам мне звонил, причём иногда – по нескольку раз за вечер:

- Ты посмотрел такую-то телепередачу? Ну до чего же мерзка! Размазать бы в статье этих перевёртышей!..

Он и отойдя от газетных дел по здоровью, продолжал оставаться – борцом. До последнего вздоха! И – Человеком. Человеком во всём: и в служении журналистскому делу, и во взаимоотношениях со своими домашними. Так, чтобы не расстраивать их, он ни на что никогда не жаловался и чем мог старался помочь им, доставить хотя бы какую радость.

К примеру, меня до сих пор до слёз трогает, как он, превозмогая себя, пытался «дотянуть» до своего 60-летнего юбилея, а потому отказывался лечь на обследование в больницу:

- Все мои на праздник настроились, кажется, даже подарки уже купили, так что вот уж когда отметим!..

… До юбилея Владимир Александрович не дожил – ровно неделю…

… Не зря говорится, что память о достойном человеке – не умирает.

На сороковинах по Владимиру Алексеевичу собралось столько его былых друзей и знакомых, такие добрые речи произносились, что даже работницы скромного кафе, в зале которого были накрыты столы, удивлялись: «Это кого же вы так поминаете?»

- Настоящего человека!

Многие из произносящих скорбное слово, как будто бы сговорившись, предлагали обязательно создать о Владимире Алексеевиче, да и о его верной спутнице жизни, единомышленнице по взглядам и товарищу по работе Светлане Фёдоровне – книгу. Мне подумалось – как раз такую, которую он сам так и не успел за журналистскими хлопотами – написать.

Хотел бы надеяться, чтобы эти мои короткие заметки стали хотя бы страничкой той книги памяти…

Адольф БУРЕЕВ, член Союза журналистов СССР